Папка подал знак, и мы приготовились забрасывать удочки. Меня аж трясло от азарта, доложу я вам. Кое-как отцепил блесну от пробковой ручки своего спиннинга. Я пытался достать крючки, когда почувствовал, как Лопух сдавил мне плечо своими крупными пальцами. Оглянулся, и в ответ Лопух мотнул подбородком в сторону папки. Яснее ясного, чего он хочет: не больше одной удочки.

Папка снял шляпу, потом снова ее надел и подошел к тому месту, где стоял я.

- Давай, Джек, - сказал он. - Все нормально, сын, - давай пока ты.

Я взглянул на Лопуха, прежде чем забросить удочку. Лицо его одеревенело, слюна тонкой струйкой стекала по подбородку.

- Покрепче тяни на себя, когда сукин сын клюнет, - сказал папка. - У этой сволочи рты луженые.

Я отщелкнул рычаг на катушке и выбросил руку вперед. Наживку я закинул добрых футов на сорок. Вода закипела, не успел я еще подмотать.

- Врежь ему! - закричал папка. - Врежь ему, суке! Врежь, как следует!

Я сильно дернул на себя дважды. Окунь действительно был на крючке. Удилище согнулось и дергалось в руках. Папка беспрерывно кричал, что делать.

- Отпусти, отпусти! Пусть походит! Отпусти еще леску! Теперь подматывай!

Подматывай! Нет, дай походить! Ух ты! Ты погляди!

Окунь танцевал на крючке. Всякий раз вылетая из воды, рыбина дергала головой так сильно, что было слышно, как трещит блесна. Потом снова уходила под воду. Но мало-помалу я измотал ее и подвел вплотную. Окунь был огромный - на вид фунтов, пожалуй, шесть-семь. Он лежал на боку обессилевший, с открытым ртом и шевелил жабрами. У меня подгибались колени, я едва стоял на ногах. Но удочку держал прямо, натянув леску.

Папка зашел в воду прямо в ботинках. Но когда он потянулся к рыбе, Лопух запротестовал, замотал головой и замахал руками.

- Ну что еще с тобой такое, Лопух, черт возьми? Мальчишка такого здорового окуня поймал, что я сроду не видал. Не обратно же его выбрасывать, ей-богу!