Наш медовый месяц кончился совсем недавно - и кончился, благодаря случайным обстоятельствам, раньше, чем мы этого желали; поэтому теперь нам захотелось вознаградить себя, и мы решили не приглашать с собой ни души знакомых. И слава Богу, что так решили. В понедельник костюмы были готовы, и мы отправились в Гарвич. Не помню, какой костюм приготовила себе Этельберта; мой был весь обшит узенькими белыми тесемочками и выглядел очень экстравагантно.

Мистер Гойльс радушно встретил нас на палубе и сообщил, что завтрак готов. Надо отдать ему должное: поварские способности у него были отменные. О способностях остального экипажа мне судить не пришлось, одно могу сказать - ребята были не промах.

Я думал, что как только команда отобедает, мы подымем якорь и выйдем в море. Я закурю сигару и вместе с Этельбертой буду следить, облокотившись на поручень, за мягко тающими на горизонте белыми скалами родного берега. Мы исполнили свою часть программы, но на совершенно пустой палубе.

- Они, кажется, не спешат отобедать, заметила Этельберта.

- Если они в две недели собираются съесть хотя бы половину запасов, то нам их нельзя торопить; не поспеют, - отвечал я.

Прошло еще какое-то время.

- Они, вероятно, все заснули! - заметила опять Этельберта. - Ведь скоро пять часов, пора чай пить.

Тишина действительно стояла полная. Я подошел к трапу и окликнул мистера Гойльса. Мне пришлось кликнуть три раза, и только тогда он явился на зов. Почему-то он казался более старым и рыхлым, чем прежде; во рту у него была потухшая сигара.

- Когда вы будете готовы, капитан, мы тронемся, - сказал я.

- Сегодня мы не тронемся, с вашего позволения, сэр.

- А что такое сегодня? Плохой день?

Моряки - народ суеверный, и я подумал, что нынешний денек мистеру Гойльсу чем-нибудь не понравился.