— Тогда мы сами вам об этом сообщим, — жестко сказал полицейский. — Сразу сообщим, как только узнаем.

Мы шли обратно вместе. Огромный светловолосый полицейский вышагивал рядом со мной по главной улице Плеттенберга и делился своими мыслями.

— Она знает, — угрюмо бормотал он. — Все она знает… Заметили, как она сказала: «Он стоит сотни таких, как вы»? Это его мысль. Это он ей внушил. Он мог сказать ей так, хвастаясь своими убийствами. Тем, что ему все сходит с рук.

— Быть может, она имела в виду, что он хороший человек, несмотря на бедность и неудачу с гаражом, — с сомнением возразил я. — Что он хороший человек по отношению к ней.

— Нет, она имела в виду совсем иное… — покачал головой сержант. — Это его мысли. Он против полиции… Я даже слышу, как он произносит эти слова. — Он остановился у перекрестка, где расходились наши пути, засунул руки за пояс и, прищурившись, уставился на море. — Свинья! — с удивительной злобой вдруг сказал он. — Проклятая бесполезная белая свинья!

В слове «белая» звучала бесконечная ненависть. Для Ван Вилливгена совершенное Мартином преступление было крайностью даже для преступника. Полицейский считал, что белый вообще не может совершить преступления. Что белый просто не может совершить преступления только потому, что он белый. Что он всегда должен держаться буквы закона. Такова местная традиция. Все преступления сваливать на негров, на цветных. Единственным настоящим врагом для полицейского был негр. Белый правонарушитель подводил всех белых, непростительно нарушал традицию, сложившуюся схему.

Я почувствовал, что он смотрит на меня застывшим взглядом.

— Ваш друг может сейчас быть где угодно, — сказал он с той же злобой в голосе. — В его распоряжении вся Южная Африка… Где он сейчас, по-вашему?

— Он еще может появиться, — неуверенно ответил я.

— Вы-то знаете, как у него работает голова, — сказал Ван Виллинген, словно не слыша моих слов. — Если у вас появятся какие-нибудь новые соображения о его местонахождении, приходите ко мне. Только СНАЧАЛА, а не потом.