Когда пан Рамбоусек сворачивал в очередной переулок, я с удовольствием оглядывался назад и смотрел на череду огоньков: каждая из зажженных газовых ламп, похожая на прозрачную тонкую юбочку, подмигивала своей соседке, и все они образовывали светящиеся цепочки, соприкасающиеся и перекрещивающиеся друг с другом, словно черешневые ветки в саду пивоварни. Там же, где одна улица пересекалась с другой, там на углу стоял фонарь, освещавший обе улицы, так что и его свет поворачивал с одной улицы на другую. Вечерние пешеходы ступали в это сияние и покидали его, обрызганные каплями сине-зеленого света, но никто и не думал остановиться и подставить руку так, как люди, выходя в хмурый день из дома, высовывают вперед ладонь - не идет ли дождь, никто не удивлялся свечению газовых фонарей, никто не выказывал желания отправиться следом за паном Рамбоусеком. Такое безразличие было, пожалуй, самым странным в пору освещения вечеров. Моя тень, и тень пана Рамбоусека, и тени других людей разыгрывали при свете газовых фонарей такие представления, что мне делалось жутко. Когда я покидал круг света одного фонаря, он клал передо мной мою тень, и она все росла и росла до тех пор, пока я не оказывался вблизи второго фонаря, который в свою очередь отбрасывал мою тень мне за спину, и покуда я приближался к фонарному столбу, тень эта становилась меньше и меньше, и наконец я, к своему ужасу, стоял на собственной тени, наступал на самого себя. Когда же я шагал дальше, к следующему фонарю, тень передо мной росла и увеличивалась до тех пор, пока я не заходил под юбочку очередного фонаря.