"У бабки появилась какая-то девчонка? - навострил я уши. - Интересно... И одна шла среди немцев от самого Гродно?! Это же сколько оттуда до Слуцка километров? Три сотни? Четыре?"

- А где теперь моя доченька, успела ли убежать от этой навалы - никто не знает... - продолжает бабка. - А мне так тяжело на сердце, так горько хоть головой в омут. И чует что-то мое сердце, ей-богу... Да разве у нее выспросишь, у Тани? Одно заладила, одно повторяет: отстала... Хай бы и мать сюда повернула, с Таней. Тут все-таки тише, вроде и войны уже нет. Переждали бы в спокойствии лихолетье...

- Где теперь найдешь это спокойствие!

- А потом про Василька своего вспомнила... Наплакалась: где он сейчас? Поверишь - до утра и глаз не сомкнула...

- Ой, тетка, может, все и хорошо будет, может, обойдется... - вздыхает мать в ответ и гремит сковородкой. - От наших тоже нет ни весточки... Как пошли в военкомат на второй день, так ни слуху ни духу...

И зачем эти вздохи и плач - никак не пойму. Завидовать надо Василю. И сын бабки Василь, и мой отец, и старший брат Миша где-то на фронте, фашистов бьют. А мы сидим здесь в стороне от дорог и даже живого немца по-настоящему не видели за два месяца.

Приезжала, правда, однажды из Слуцка легковушка с тремя немцами и одним не немцем. Согнали народ, ругались, почему разобрали все колхозное по дворам, зачем разделили на полоски и сжали жито. Потом главный немец в сверкающих на солнце золотых очках объявил, сколько зерна, мяса и молока нужно сдать до конца года великой Германии. Наконец сказал, что человек в гражданской одежде - Александр Рудяк. Он назначен старостой села. Надо, чтобы все его уважали, приказы выполняли беспрекословно. Иначе будут наказывать по законам военного времени.