Легковушка уехала. А Гляк, полицай, сразу повел Рудяка показывать дом бывшую колхозную контору. Оттуда вдвоем пришли к бабке Настусе, без всякого спроса зашли в хлев, набросили веревочную петлю на рога коровы и увели. Когда делили колхоз, эту корову - колхозную рекордистку - бабка Настуся вытянула по жребию. Не знала, куда девать молоко, а сейчас осталась без ничего. Вот почему каждое утро она приходит к нам, берет по литру молока...

- Ты, Анютка, мне сегодня литра два выдели... Пусть моя беженка хоть попьет его вволю... - доносится из кухни голос бабки.

Когда за Настусей хлопает дверь, я подхватываюсь. Интересно, сказала она маме о вчерашнем или нет?

- А, супостат... Драники совсем остыли, овец надо идти займать, а он, знай себе, похрапывает! Признавайся, куда вчера лазил? - сразу атаковала меня мать.

- Никуда... - пробурчал я и стал умываться.

- Как это - никуда? А книжки школьные, казенные, кто брал? - подступила она ко мне, развязывая фартук. - Настуся, как ты, врать не будет!

- Мы только хотели посмотреть, - признался я наполовину.

- "Посмотреть!.." Одни такие уже "посмотрели", не уберегла Настуся: от книг одна рвань осталась...

- А это Филька Гляк сделал, мы уже знаем... - сказал я, вытирая лицо.

- А-а-а!.. - протянула мать. - Так это, оказывается, вы ему красные сопли пустили за клубные книги! Ты что - беду хочешь на дом накликать? Пожалуется батьке, и нам не сдобровать!

- Не пожалуется... Мы ему темную устроили, нас много было.

- Всем достанется. Ихняя власть теперь. Что захотят, то и сделают!

- А пожалуется - еще схватит.

- Не смей, кому говорю! - хлестнула меня мать фартуком пониже спины.

Но постепенно гнев матери утихал хоть и ругала меня, пока собиралась идти пасти овец.

Сегодня воскресенье, и она подменяет меня, дает погулять. А в другие дни я кричу: "Выгоняй овец!" Кусок хлеба, бутылка молока - и с этим кукую до вечера. Хорошо, если б хоть хлеб был настоящий, такой, как до войны, а то...