Вдруг я обмер: на самой макушке кто-то уже был - потрескивали сухие сучья, шевелились, дрожали ветки. Но это был не Петрусь и не Степа...

- Эй, а ну - слазь! - крикнул я.

Мне подумалось, что забрался на грушу кто-нибудь из "кончанских" мальчишек, тех, что живут на другом конце деревни. А может, Филька Гляк?! Эх, нету со мной Степки и Петруся... Вот бы задали ему!..

На груше затаились, притихли. Но я вижу воришку, с моей стороны нет листьев! Продираюсь через коноплю к цукровке и не успеваю открыть рот, как сверху слышится девчоночий визг:

- Не подходи!!! А то прыгну отсюда, и будешь отвечать! Отвернись...

Этого еще не хватало!..

Я останавливаюсь и будто смотрю в сторону, а сам вижу все-все. Вижу, как тонконогая смуглая девчонка ловко спускается вниз, а с нижней ветки прыгает прямо во двор бабки Настуси. Быстро сдергивает с веревки голубое, с еле заметными белыми горошинами платье, начинает суетливо его надевать. Но платье, наверное, еще не просохло, никак не хочет одеваться. Мешают и груши, спрятанные спереди под майку.

Я подхожу к самому забору.

- Эй, давай помогу! - кричу я и издевательски хохочу.

- Дурак...

Она присела ко мне спиной, начала оправлять платье.

- А я знаю, ты - Таня... Это правда, что ты притопала сюда от самой границы?

Она ничего не ответила, повернулась ко мне лицом. Вела себя так, будто меня и на свете не было: переворачивала на веревке свое девчоночье барахло, что-то напевала под нос.

Я рассматривал ее обгоревшее на солнце лицо, шелушащиеся нос и уши. Когда Таня тайком поглядывала в мою сторону, мне казалось, что глаза ее без зрачков: такие темные они были, такие грустные. Желтовато-белые, коротко и неровно подрезанные волосы были отброшены назад и прихвачены обломком гребенки. Наверное, раньше были у нее косы, и не сама ли она их обрезала? Глаза очень темные, я не видел еще такого чуда: волосы светлые, а глаза черные...