Чтоб там ни было, но всё свободное время они стали проводить вместе.

Как завороженная сидела Инна, когда Люся играла. Часами, могла слушать с каким-то щемящим чувством грусти, может быть, даже обиды за то, что сама ничего не может. Когда-то она мечтала учиться музыке, но её матери было не до этого. Что могла тогда простая вальцовщица, одинокая женщина, потерявшая мужа на войне, до музыки ли ей было…

Гаммам Инну мать не научила, зато деньги научила считать. С малых лет Инна знала цену копейке, и за эту школу благодарна ей. Недаром её назначают казначеем и в месткоме год от года, и в экспедициях. Знают, что Инна рубля на ветер не бросит ни казённого, ни своего. Правда, дочке она ни в чём не отказывает, ещё бы не хватало экономить на детях, зачем тогда их заводить. У её девочки всё есть, и ей-то она обязательно купит пианино и будет учить музыке, и в школу поступит она только в английскую.

Люся недовольна звуком пианино:

— Инструмент никуда не годится, нет чистоты.

— Какой чистоты? — спрашивает Инна.

— Чистоты звука. Это когда каждая струна настроена на свою строго определённую высоту. Пожалела отправить в Чульман свой Бехштейн, а теперь мучаюсь. Понимаешь, вот — ля, — Люся ударяет по клавише, — разве таким должен быть этот звук… Ля — прозрачная, частая капля, падающая на льдинку. А фа?.. Фа, как замша, мягкое. И ре?.. Глубокий, как чистая валторна…

Люся окончила Ленинградскую консерваторию, работала концертмейстером, а вот приехала сюда.

Значит, какая любовь!.. Теперь учит школьников. При клубе организовали что-то вроде кружка, очень много желающих. Все накупают инструменты. Пианино контейнерами завозят в Чульман. Работы у Люси хоть отбавляй.

Инне нравится следить за её руками. Они взлетают и падают на клавиши. Большие сильные руки. И сама Люся тогда кажется большой и сильной.

О нём они никогда не говорят. Хотя Инне очень бы хотелось узнать, как такие разные люди смогли полюбить друг друга.