- Знаешь, Джонни-Бой, ты принял много белых за последнее время...

- Ах, мать!

- Джонни-Бой...

- Пожалуйста, мать, не говори об этом со мной.

- А не мешало бы и послушать, ты еще молод, сынок.

- Я знаю, что ты скажешь, мать. И ты ошибаешься. Нельзя принимать только тех людей, которых мы давно знаем и к которым хорошо относимся. Если мы будем рассуждать по-твоему, то в партии никого не останется. Если кто уверяет, что он на нашей стороне, мы его принимаем. Мы не настолько сильны, чтобы долго выбирать.

Он порывисто встал, засунул руки в карманы и повернулся к окну; она смотрела ему в спину, оба долго молчали. Она знала, что он глубоко верит в свое дело. Он всегда говорил, что черные не могут одни бороться против богачей, человек не может бороться в одиночку, когда все против него. Но он так глубоко верит, что эта вера делает его слепым, думала она. Они не раз спорили об этом прежде; она всегда терпела поражение. Она покачала головой. Бедный мальчик, он не понимает...

- Только это не кто-нибудь из наших, Джонни-Бой, - сказала она.

- Почему ты так думаешь? - спросил он. Голос звучал тихо, в нем слышалось раздражение. Он все еще стоял лицом к окну, и время от времени желтое лезвие света падало на его резко очерченный черный профиль.

- Потому что я их знаю, - сказала она.

- Кто угодно мог сказать.

- Только не наши, - повторила она.

Он отмахнулся быстрым пренебрежительным жестом.

- Наши! Да скажи, ради бога, кто это "наши"?

- Те люди, с которыми мы родились и выросли, сынок. Люди, которых мы знаем.

- Так мы не создадим партию, мать.

- Может быть, это Букер, - сказала она.

- Ты этого не знаешь.

- ...или Блатберг...

- Ради бога!

- ...или еще кто-нибудь из тех, что вступили на прошлой неделе.