Начальник опустил руку, пошлепал Злодея по холке. Злодей зарычал, но клыки не оскалил.

Дождь пошел сильнее, затрещал, словно шины колес на горячем асфальте. Сквозь этот все ускоряющийся шум послышалось:

- Лезь под куст.

А после возни и хихиканья тот же голос сказал:

- Я, Тамарка, человек волевой. Романтиков не люблю - трепачи.

- Но-но. У тебя нос холодный. Чего ты мне щеку обмусолил?

- На дожде целоваться вредно, - громко сказал Сережка.

Из кустов ему ответил Тамаркин голос:

- Без советчиков разберемся.

Волевой человек выразился конкретнее:

- Сейчас я этому медику уши бантиком завяжу!

Он выскочил из кустов, весь в морском. С прозрачными усиками. Волосы моряка слиплись длинными косицами, губы отвисли, глаза выпучились, словно кто-то бесшабашный выплеснул на него ведро клея. Тамарка тоже выбралась из кустов.

- Он в училище учится на боцмана, - сказала она. - Ишь сразу вымок до нитки.

"И поцелуй нужно учитывать", - подумал начальник лагеря. Начальник затосковал по своей неудачно сложившейся бобыльей жизни. Будь он женат, имей ребятишек, его бы не бросили на пионерлагерь, а бобыль всякой дырке затычка. Мысль пришла к нему неожиданная: "А ну как специалисты-педагоги меня не сменят, а я в этих детях ни уха ни рыла". И странно, мысль эта не испугала его, а как бы взбодрила.

- Здесь промокнем, - сказал он. - Хоть и широкая стена, но дождь с вихрем. Быстро под крышу! Сережка, твоя будка ближе всего. Быстро в Сережкину будку! - И побежал первым.

- Злодей! - закричали от Сережкиной будки. - Злодей, сюда! - Но тот под дождь не пошел, забрался к самой стене под растворник, сунул голову между вытянутых передних лап и тоскливо завыл.

* * *

Сережка включил электричество. Тамарка, собравшаяся наотмашь стряхнуть дождь с волос, замерла - стены Сережкиной будки были увешаны неокантованными листами. По ним, словно переходя из картинки в картинку, шли лошади, сбиваясь в табуны у ручьев, и снова куда-то шли чередой, полупрозрачные, как разноцветный туман.