Лес на щедром ветру размахивает белыми изнанками листьев. От всего этого убийце больно. И лес, и источник, и бабочки - птички; - всюду, куда ни кинешь взор, - печальный пейзаж с цветами и птицами. Тропа и солнце. Все это раскрашивает образы времени. Наверное, то, что вызывает в нем боль, - все-таки не раскаяние. То, что наполняет глаза его, его, настигающего жизнь, - не раскаяние. Может, оно и есть его здоровье. Клинок его - не всемогущ, его собственный клинок не способен убить даже это здоровье. Выглядело ли величественным презрение на его лице? А может, малодушием было его уваженье к страданиям? Душа его рыдает без причины, и когда для обладания самым изящным, что только есть на свете, начинает не хватать себя самого - он снова кладет руку на свой клинок.

...месяца ...числа

ПЕСНЬ ВЫХОДЯЩИХ С РАДОСТЬЮ НАВСТРЕЧУ УБИЙЦЕ

Вот ветер принесло из царства мертвых. Плод неба сумрачного - Солнце под ветром западным во всем своем сияньи закатилось (сияние порока наполняет нас, мерцая сквозь призывность этих форм): Чужое людям всем Чужое всем богам во всем теперь подобное цветку скатилось с грохотом.

Навстречу зреющему - выйди и силой этой на мгновение заплачь, и скорбью этой навсегда убей.

...месяца ...числа

УБИЙСТВО ГУЛЯЩЕЙ МУРАСАКИ

Чтобы убить ее, надо сперва убить этот пошлый костюм. До нее самой - в сердцевине костюма, до самого сокровенного, спрятанного в его глубине, я не могу добраться: там внутри она уже мертва. Каждую минуту она умирает навеки. Сотни тысяч, миллиарды смертей умирает она... Смерть для нее - ничто кроме танца. С тех пор, как танец вселился в нее, - мир снова стал пляской... Луна - снег - цветы, горение пламени, неподвижность, стремление потока вырваться из плотины - все это танец; ароматами дышит он, овевая тело допевающей свою песнь Мурасаки. Ничто не тяготит ее в этом аромате Смерти, похожем на красную тушь; она вся раскована. И чем больше она избавляется от преград, тем глубже проникает в нее мой клинок, ближе к смерти ее.