Парнишка и повел. Через речку по мосту и дальше, через луга, в лес. Как раз к шапочному разбору поспели. Ни лагеря, ни засады. Одни жестянки из-под консервов валяются, да костры, умирая, дымятся.

У немцев впечатление: партизаны из-под носа ушли. Злы и рады. Злы, что партизаны из-под носа ушли. Рады, что под партизанские пули не попали. А мальчишка, видно, свой, вернутся в город, допросят, к делу приставят.

По городу идут, веселые, что в живых все, и мальчишка с ними. Мальчишка в городе чужой, но, раз с немцами, сразу видно чей. Кто посмотрит — обожжет взглядом и отвернется. А кто посмелей — плюнет вслед и пойдет своей дорогой.

Обидно это мальчишке. Не стерпел обиды. Как привели к полицаю на допрос, выхватил из лукошка белый гриб, да не гриб — партизанскую гранату, под гриб сработанную, и...

— Руки вверх!

А полицай в ответ спокойно:

— Окунь.

Мальчишка так и сел: полицай партизанский пароль знает.

— Вы наш? — удивился мальчишка.

— Ваш, — сказал полицай-партизан.

— А засада? — спросил мальчишка.

— Не было, — сказал полицай-партизан, — наши свой лагерь нарочно выдали, чтобы тебя к немцам пристроить. Завтра ты от них партизан искать пойдешь, а от меня партизанам донесение передашь...

Так вот и стал мальчишка партизанским связным. Да «не везло» ему. Как в лес пойдет, так ни с чем и вернется: нет партизан, были, да все вышли.

Злятся немцы. Если «были, да все вышли», то кто тогда эшелоны под откос пускает, немецкие казармы огню предает, старост по деревням судит? Мальчишка только руками разводит: ему почем знать?

Перестали немцы мальчишку в лес посылать. На глазах держат. А сами, видно, к чему-то готовятся, силу немецкую в городе собирают.

Раз в ночь пришел к мальчишке полицай-партизан. Разбудить хотел, а тот раньше побудки проснулся: от гула машин за окном, от собачьего лая, от голосов немецких...