— Мы, Федосей Матвеевич, все равно тут останемся, — решительно и с каким-то неожиданным упрямством сказал он.

— А я разве что? Я тоже это самое говорю. И разговоров быть не может! — поспешно согласился Федосей Матвеевич. — Чем не работники: прямо я тебе дам! — А потом кивнул головой на переборку, из-за которой слышались разглагольствования Димки Кучерова, и повертел указательным пальцем возле виска. — А этот, который в галифе, он не того?..

Лука улыбнулся:

— Нет, Федосей Матвеевич, не того. Вам так показалось.

Эти слова Луки, как видно, совсем успокоили старика. Он поднялся с кровати и еще дружелюбнее сказал:

— Ну, вы тут обустраивайтесь и приходите к конторе. Чай сварим или другу каку пищу. Варька, однако, хлеба приволокет.

Вскоре весь табор собрался возле «конторы».

Под огромным чугунным котлом уже трещал костер.

Федосей Матвеевич вспорол ножом огромную банку сгущенного молока и опрокинул ее почти всю в кипящую воду.

По лесу поплыл густой, по-домашнему приятный запах свежего чая.

Тут и Варя приспела. Ее увидели еще издали, на реке.

Варя бесстрашно стояла на корме узенькой юркой лодки. В руках ее поблескивало длинное легкое весло.

Варя причалила к берегу, бросила цепь на корягу и, перекладывая тяжелый мешок с одного плеча на другое, пошла к косогору.

Дочь Георгия Лукича Варя по виду была одних лет с Глебом.

Волосы у Вари прямые и белые, как солома, лицо смуглое, а вся она какая-то задиристая и озорная. Пришла, развернула мешок с хлебом на дощатом столе и сказала:

— Здравствуйте. Я вам хлеба принесла. — А потом отщипнула пальцами зажаренную краюшку и подала Глебу: — Попробуй. Вот какой вкусный!

Хлеб и в самом деле был хорош. Мягкий, душистый, еще сохранивший душное печное тепло.