Кику. Я знаю, ты не нарочно, ты мальчик добрый...

Дзиро. Ты только скажи: так никто после твоего мужа на ней и не спал?

Кику. Правду сказать, было. Три раза.

Дзиро. Целых три?

Кику. Три. Как муж-то пропал, стали ко мне разные тут подкатываться. Вот подушка и пригодилась.

Дзиро. Пригодилась? Те трое тоже сбежали?

Кику. Ну... Это... Неловко рассказывать...

Дзиро. Давай-давай, рассказывай!

Кику. Рассказывать неловко, да стыдиться мне нечего.

Дзиро. Ну и отлично. Выкладывай!

Кику. Помнишь, как ты, малышом еще, любил мне головку на колени класть? Я тебя качаю, а ты леденец сосешь...

Дзиро. Ты мне зубы не заговаривай. Ну!

Кику. Ладно, скажу. Помогла мне подушка честь женскую сберечь. Спасибо ей.

Дзиро. Как помогла-то, как?

Кику. Когда уж совсем, бывало, одолеет охальник, я говорю: "Ты вот головой-то на подушечку прислонись". Как головой до подушки коснется сразу спит. А проснется - ему уже не до баловства, все вокруг не в радость. На меня и не взглянет. За дверь - и нет его. Ни один еще не вернулся. Куда деваются - кто их знает.

Дзиро. Все не в радость? А что - "все"?

Кику. Ну, и женщины, и богатство, и слава там всякая.

Дзиро. Это, положим, нисколько меня не удивляет. Женщины - мыльная пена, деньги - мыльная пена, слава - мыльная пена. В этих радужных пузырях отражается вся наша жизнь. Кто же этого не знает?

Кику. Знать-то знают, да только на словах.

Дзиро. Неправда. Я знаю это доподлинно. Поэтому и говорю: моя жизнь кончена. Так что меня, Кику, ты можешь уложить на свою подушку без опасений.

Кику. Э, нет. Поспишь ты на ней, потом поглядишь на меня так, словно я - грязь какая, и уйдешь навсегда. Это мне больно будет.

Дзиро. Не бойся, на меня, как на твоего бродягу, не подействует.

Кику. Моего бродягу?