Феклиста внушала уважение к женщине и сбережение ее, даже если она, не жалея себя, обольщает иной раз всесилием чар своей минутной слабости. Власть слов бабушки Феклисты была такова, что и смерть не заставила бы Антона перешагнуть запретную для него черту. Только первым и к первой придет он, когда мать Жизнь одарит его своей дочерью Любовью, чтобы дочь Любовь, ставши матерью, породила породившую ее Жизнь. Так что удивляться не надо, почему ее внук таким вырос. А все же дружкам-товарищам трудненько было понять Антона. Роем вьются вокруг него и в косынках, и в шляпках, и в кружевах. Глаза проглядеть на него готовы, а он к ним слеп, нем и глух.

— В своем ты? — спрашивают его дружки.

— То-то и дело, что в своем, а не в чужом.—отвечает им Антон и нескрываемо заявляет: — Дождусь, когда придет моя любовь, и я первым к ней первой приду.

И ждал. Не замечал, что не из последних красавиц невесты по той улице прохаживались-прогуливались, по которой Антон на свой завод проходил. Хорошие среди них были барышни. Первеющие во всем. Только бабушка Феклиста промеж их и Антошей стену сложила. Из слов, из примеров.

— Конечно,— говаривала она,— случается, что королевны красавцев-пастухов на себе оженяли. И не разженялись. Только пастух при богатой да при знатной овце пастухом оставался. Ее пас, холил и берег. И его женитьба прислужничеством обертывалась. Цепями. Золотыми, но цепями.

Не спорит Антон с бабкой. Сам видывал богачих, вдов-заводчиц, а при них смазливых муженьков на цепи в ошейнике. Феклиста слышит, о чем внук думает, и мысли его досказывает:

— Мужу с женой другая сцепка нужна. От души к душе. Из сердца в сердце непорываемая нить. Если не веришь, проверь.

А проверить ей хотелось Антона. Бывает ведь, в мыслях человек одну истину исповедует, а на крутом повороте все прахом идет. Ко всему прочему бабка приглядела в 3уевском заводе ту, душа которой вес в вес с душой Антона была. Ни в чем ее внук не перетягивал, а она — его. Показала она ей Антона сначала во сне, а потом в живом виде, да так, что Антон не знал про то.