- А я с Сузи еще не говорил, - сказал он поспешно. - Мне это только что пришло в голову. Конечно, последнее слово будет за Сузи. - Последнее, но не первое.

Первое должен сказать мужчина.

- Джек, сынок, - сказала она, позабыв об этикете, - мне-то всюду будет хорошо. Я свое пожила и могу быть довольна. Но все равно, учти, приятно, когда тебя зовут.

Ужасно ощущать, что ты никому не нужен. Тщеславие, наверно, только вместе с человеком умирает.

- Ну, тщеславие! - сказал он. - Никогда не знал, что вы тщеславны. Так вы скажите, пойдете к нам жить?

- Нет, Джек, спасибо тебе, конечно. Вы пожили уже С родственниками, вам теперь на всю жизнь хватит - не хочу сказать ничего дурного о твоей бедной матери, царствие ей небесное, что б я там ни говорила, пока она жива была. Я, знаешь, часто думала, как ты был прав, - что никого не послушался. Видно, только когда твой черед приходит, понимаешь, кто прав, кто нет. И потом, - добавила она. - даже не знаю, как сказать мальчикам.

- Я думал об этом, - согласился он серьезно. - Я думал, может, вы разрешите мне их спросить? Мне кажется, они не станут возражать, когда поймут, что вам у нас будет лучше.

Она посмотрела на него, стараясь разобраться, улыбается он или нет. Он не улыбался, хотя, конечно, она слишком его уважала, чтобы принять его слова всерьез. Как опытная картежница, она знала, что вглядываться в лица практически бесполезно.

- Как на духу тебе скажу, Джек, - произнесла она, - мне до смерти не хочется в богадельню. Я, прости меня боже, всегда терпеть не могла монахинь. По-моему, все они уродки какие-то. Но тебя я предупреждаю дураком будешь, если меня возьмешь. Приобретение я небольшое. Наобещаю тебе что-нибудь, а у самой в мыслях этого не будет. Старики - страшные эгоисты, хуже детей. Ты себе даже не представляешь. Бывает, ждешь, чтоб тебе чашку чаю принесли, так хоть все родные и близкие тем временем перемрут, ты и внимания не обратишь. Да разве, в общем-то, это не естественно? - прибавила она, задорно вскидывая бровь. - Какие еще у нас в жизни радости?