Чтобы уберечь нас с братом от беды, мать часто брала нас с собой, когда шла стряпать. Мы молча стояли голодные в углу кухни, смотрели, как мать мечется между плитой и раковиной, от шкафа к столу. Я всегда любил бывать на кухне у белых, мне там перепадал то кусочек хлеба, то мяса, а иной раз так хотелось есть, стряпня так вкусно пахла, а съесть нельзя было ни крошки - ведь приготовили-то ее не нам, и тогда я думал: "Эх, зачем я только пришел! Сидел бы уж лучше дома!" Ближе к вечеру мать несла подогретые тарелки в столовую, где сидели белые, а я стоял у двери и украдкой заглядывал туда и видел вокруг уставленного едой стола белые лица, они жевали, смеялись, разговаривали. Если после обеда что-нибудь оставалось, мы с братом были сыты, если же нет - довольствовались нашим обычным чаем и куском хлеба.
Когда я смотрел, как едят белые, у меня скручивало желудок и внутри просыпался смутный неодолимый гнев. Почему я не могу есть, когда я голоден? Почему мне всегда приходится ждать, пока наедятся другие? Почему одни едят досыта, а другие - нет?
Днем, когда мать стряпала на кухне у белых, я предавался занятию, которое меня страшно увлекало: я бродил по улицам. Неподалеку от нас был пивной зал, и я целыми днями слонялся у его входа. То, что делалось внутри пивного зала, одновременно завораживало и пугало меня. Я попрошайничал и все норовил заглянуть за вращающуюся дверь, посмотреть на тех, кто пил там, внутри. Кто-нибудь из соседей меня прогонял, я шел следом за пьяными по улицам, пытаясь разобрать, что они бормочут, показывал на них пальцем, смеялся, корчил им рожи, передразнивал. Больше всего меня забавляли пьяные женщины, они плелись обмочившиеся, с мокрыми чулками. На блюющих мужчин я смотрел с ужасом. Кто-то рассказал матери о моем интересе к пивному залу, и она побила меня, по все равно, когда мать была на работе, я продолжал заглядывать за вращающуюся дверь и прислушиваться к пьяной болтовне.