- Опять пришел! - раздался крик.

Они быстро окружили меня, норовя схватить за руку.

- Отойдите, убью! - пригрозил я.

Они бросились на меня. В слепом страхе я взмахнул палкой и ударил кого-то по голове. Снова замахнулся и снова ударил, потом снова и снова. Зная, что мне несдобровать, если я опущу палку хоть на миг, я бил их не на жизнь, а на смерть, чтобы они не избили меня. Из глаз у меня лились слезы, зубы были стиснуты, от страха я вкладывал в удары всю силу. Я бил их, бил, бил, деньги и записка уже давно валялись на земле, мальчишки с воплями разбежались, держась за головы, они смотрели на меня и ничего не понимали. Наверное, никогда не видели таких бешеных. Я, задыхаясь, кричал им: "Ага, что, струсили, гады! Что же вы, идите поближе". Но они не подходили. Тогда я сам бросился за ними, и они с криками пустились наутек, по домам. На улицу выбегали их родители, грозили мне, и я впервые в жизни стал кричать на взрослых, пусть только сунутся ко мне, кричал я, им тоже достанется. Потом я подобрал записку для бакалейщика и деньги и отправился в лавку. На обратном пути я держал палку наготове, но ни единого мальчишки не было. В тот вечер я завоевал свое право на улицы Мемфиса.

Летом, когда мать уходила на работу, я брел с ватагой черных ребятишек, чьи родители тоже были на работе, к небольшому бугру, на котором стояли в ряд полуразвалившиеся деревянные нужники без задних стенок, и перед нами открывалось поразительное по своей непристойности зрелище. Устроившись внизу, мы часами разглядывали тайные части тела черных, коричневых, желтых, белых мужчин и женщин.