Он без всякого смущения расспросил меня, как я, как брат, как мать, и весело смеялся, когда я рассказывал, что с нами стало. Я простил его и пожалел. Из мира, где я жил, вдали от этого чахлого поля и ветхой деревянной лачуги, ко мне пришло сознание, что мой отец - темный крестьянин-негр, который ушел в город искать счастья, но так его и не нашел, крестьянин-негр, которого город отринул и который вынужден был наконец бежать из того самого города, который взял меня в свои обжигающие руки и понес к неведомому доселе берегу знания.

2

Впереди забрезжили счастливые дни, и моя душа точно освободилась от оков, стряхнула оцепенение и тревогу и бездумно ринулась в открывшийся перед ней простор. Однажды вечером пришла мать и сообщила новость: мы переезжаем к ее сестре в Элейн, штат Арканзас, а по дороге остановимся погостить у бабушки, которая теперь жила не в Натчезе, а в Джексоне, штат Миссисипи. Лишь только мать произнесла эти слова - и спала тяжесть, которая так долго давила на меня. Я в волнении кинулся собирать свое рванье. Прощай, ненавистный приют, прощайте, голод и страх, прощай, жизнь, черная и одинокая, как смерть!

Когда я укладывал вещи, кто-то из ребят вспомнил, что во дворе на веревке сушится моя рубашка. Не столько от щедрости, сколько от опьянения предстоящей свободой я оставил рубашку им, что мне теперь была рубашка? Ребята стояли вокруг меня и с завистью глядели, как я запихиваю в чемодан одежду, по я их не замечал. Узнав, что меня забирают, я так быстро и бесповоротно отделил себя в мыслях от приюта, что ребята просто перестали для меня существовать. Их лица слишком живо напоминали мне то, что я жаждал забыть, и мой уход не только не сблизил нас, а, наоборот, навсегда лег между нами пропастью.

Мне так не терпелось поскорее уйти, что, когда я наконец спустился с чемоданом в вестибюль, мне даже в голову не пришло проститься с ребятами, с которыми я прожил столько времени, с которыми ел и спал.