Когда я уже пережил потрясения детства, когда во мне родилась привычка размышлять, я часто думал о том, что у негров, по сути, нет истинной доброты, я думал о том, как непрочна наша нежность, как мало в нас подлинной страстности, как бескрыла наша надежда и как робка радость, как бедны наши традиции, как скудны воспоминания, как жестоко мы обделены теми неуловимыми чувствами, которые связывают людей друг с другом, как легковесно само наше горе. Когда я узнал, что есть другая жизнь, я понял, какая это горькая ирония считать, что жизнь негра наполнена яркими страстями. Я увидел, что за богатство чувств люди принимают паши обреченные метания в ловушке, наши поражения, наш страх, нашу ярость.
И всякий раз, как я думал о том, до чего же бесцветна жизнь негров в Америке, я вспоминал, что неграм ведь так и не позволили приобщиться к западной цивилизации, они живут, казалось бы, в ней и в то же время вне ее. И еще, когда я размышлял о бедности негритянской культуры, я задавал себе вопрос, в самом ли деле человек от рождения наделен способностью любить, испытывать чистую, гордую нежность, хранить верность, поступать благородно, помнить? Может быть, эти качества человек должен воспитывать и лелеять, может быть, за них надо бороться и страдать и передавать как дар от одного поколения к другому?
Бабушкин дом в Джексоне привел нас с братишкой в восторг, мы сразу принялись его исследовать. Дом был двухэтажный, в семь комнат. В длинных узких коридорах и под лестницей хорошо было играть в прятки. Этот дом купил бабушке ее сын, дядя Кларк, и, когда я любовался белыми оштукатуренными стенами, парадным и черным крыльцом, круглыми колоннами и балясинами, мне казалось, что во всем мире не найти дома красивее.