— Ничего менять не будем, — сказала учительница. — Первый отряд, к Тёплому ключу бе-гом!
— Нет, — сухим, очень сухим голосом сказал он, — заберите Чужака из моего отряда.
— Какого ещё Чужака? — закричала учительница.
— Вы знаете, — сказал он.
— А кто сказал, что отряд твой? — закричала учительница.
— А это так, — сказал он.
— А если я отправлю тебя сейчас в подвал и дверь за тобой закрою? — закричала учительница.
С минуту он стоял неподвижно. Потом вышел из шеренги и зашагал к подвалу.
— Вернись! — закричала учительница.
Он даже не оглянулся. «Бросьте меня в подвал и дверь за мной закройте», — послышался его голос. Он уходил от нас всё дальше вниз, он уже спускался по лестнице в этот самый подвал, его уже почти не видно было. Вот так, именно так уходил на свою погибель его отец, брат учительницы, чтобы не вернуться, чтобы никогда больше не вернуться.
— Вернись, — попросила учительница.
Он стоял на лестнице, нам видна была только его голова, он так ни разу и не обернулся. Спустится или вернётся? Не вернётся, ни за что не вернётся. Нам видна была только его голова. Его тётка отвернулась, чтоб не видеть его исчезновения, чтобы не видеть, как мгла поглотит его совсем.
— И всё из-за тебя, — услышал я.
Все осуждающе смотрели на Чужака. Теперь, когда все вот так осуждающе смотрели на него, он уже не смел стоять безучастно, обратив взгляд к дальним далям, и думать, что он не виноват, — нет, он стоял сейчас съёжившись, как самый виноватый-превиноватый на свете человек, и боялся показать нам даже единственное жалкое проявление своего протеста — боялся даже, чтобы мы увидели, как ходит кадык на его шее.