- Ваши манеры не очень-то располагают меня к этому, - ответил я.

- Не держи на нас зла за эту неуклюжесть, - сказал он и в первый раз прибегнул к жалобным ноткам в своем до этого нормально звучавшем голосе. - Мы бедные звери, у нас есть только наши челюсти; для всего, что мы хотим сделать, для хорошего и плохого, нам даны только наши челюсти, больше ничего.

- Хорошо, чего ты хочешь? - спросил я, успокоившись лишь наполовину.

- Господин! - воскликнул он и все шакалы взвыли; где-то далеко-далеко мне даже как будто почудилась мелодия. - Господин, ты должен положить конец спору, расколовшему мир на две половины. По описаниям наших предков, ты похож на того, кто это сделает. Нам нужно освободиться от этих арабов; нам нужен воздух, которым можно было бы дышать; нам нужен свободный, не засоряемый их присутствием вид во всю ширь горизонта; нам не нужны жалобные крики ягнят, которых режет араб, пусть вся живность дохнет мирно, а мы безмятежно будем пить ее кровь и очищать ее до самых костей. Чистоты, нам не надо ничего, кроме чистоты! - тут все принялись рыдать и всхлипывать. - Как ты только можешь находиться в этом мире, ты, благородное сердце и сладкий потрох! Грязь - это их белое, грязь - это их черное, их бороды - один сплошной ужас; плеваться хочется от вида их глазниц и когда они поднимают руку, в их подмышке разверзается ад. Поэтому, о господин, о дорогой господин, перережь с помощью твоих всесильных рук этими ножницами их ненавистные глотки! - и на призывное движение его головы ко мне подбежал шакал, который нес на одном из клыков маленькие, покрытые старой ржавчиной швейные ножницы.

- Дошли до ножниц, наконец-то, и на этом всё! - раздался вдруг крик араба-предводителя каравана, подкравшегося к нам против ветра и размахивавшего сейчас своим огромным кнутом.

Все шакалы поспешно разбежались, однако остановились потом на некотором удалении, тесно сбившись в кучу - это сжавшееся и онемевшее звериное множество, похожее на скот в узком загоне в мерцании блуждающих огоньков.