- Ну вот, господин, ты и побывал на этом спектакле, - сказал араб и рассмеялся так весело, как это только дозволяли ему сдержанные традиции его племени.

- Значит, ты знаешь, чего хотят эти животные? - спросил я.

- Конечно, господин, это же всем известно. Пока существуют арабы, эти ножницы кочуют по пустыне и будут кочевать с нами до скончания веков. Каждому европейцу их предлагают для свершения великого деяния и каждый европеец кажется шакалам их избранником. Безумную надежду лелеят эти животные. Глупцы, настоящие глупцы! Поэтому мы их любим; это наши собаки, они лучше ваших. Смотри-ка сейчас - ночью у нас умер верблюд, я велел принести его сюда.

Четыре носильщика приволокли тяжелую тушу верблюда и бросили ее перед нами. Не успела она упасть, как шакалы подняли свои голоса. Словно притягиваемые каждый поодиночке неумолимой веревкой, подходили они, запинаясь, волоча брюхо по земле. Они забыли арабов, забыли свою злобу - всеуничтожающее присутствие мертвого тела, выделяющего сильные испарения, околдовало их. И вот уже один впился туше в шею и первым рывком своих челюстей нашел на ней артерию. Точно маленький пульсирующий водяной насос, который рьяно и в равной степени безнадежно борется с исполинским пожаром, бился и дрожал каждый мускул шакала в его неудержимом порыве. И все остальные уже высоко сгрудились на туше за тем же занятием.

Тут караванщик со всего размаху хлестнул по ним своим жестким кнутом крест-накрест. Они подняли головы, в полуопьяненном-полуобморочном состоянии, увидели стоявших перед ними арабов, почувствовали сейчас кнут своими мордами, отпрыгнули и попятились назад. Но верблюжья туша уже была в нескольких местах глубоко разорвана, кровь из нее растекалась лужей и дымилась. Они не могли устоять, они снова приблизились и снова караванщик поднял кнут. Я схватил его за руку.

- Ты прав, господин, - сказал он, - пусть они остаются за своим занятием, к тому же нам пора трогаться. Теперь ты их видел. Замечательные животные, не правда? И как они нас ненавидят!