Несмотря на слабое зрение, маленький торговец в очках шагал ночью по разбитым кабульским улицам также уверенно, как при свете дня. На всю жизнь Юсуфу запомнилась дядина фигура во время ночных прогулок, когда отступив из почтительности на шаг, он следовал за ней тенью. Круглое украшенное бородкой лицо Абдаллы было всегда обращено к звездному небу, пальцы заведенных за спину рук медленно перебирают сандаловые четки, а ноги в синих шароварах, заправленных в мягкие сапожки, ловко, почти неслышно ступают по земле. Время от времени, Абдалла останавливался и произносил: "запомни, здесь живет медник Али" или "это дом уважаемого купца Маруфа", или "вон там проживает мой хороший знакомый Хасан, секретарь министра иностранных дел". Казалось, нет в Кабуле улицы, где бы не жили дядины знакомые. Бывало, несмотря на поздний час, стучались в нужную бухарцу дверь и появившийся на пороге хозяин, вежливо поздоровавшись, приглашал гостей внутрь.

Сидя за чашечкой сладкого чая или крепкого кофе вежливо улыбающийся Абдалла внимательно слушал гостеприимного владельца дома, умело направляя беседу. В тот год, как и в двадцать четвертом, когда правитель своими реформами спровоцировал восстание в Хосте, главной темой большинства разговоров был падишах Аманулла-хан. Вернувшийся из поездки по заморским странам правитель, как видно, тронулся умом и, возомнив себя афганским Ататюрком (4), принялся рушить вековые традиции. Он отказался от звания падишаха и принял титул короля. Как вскоре выяснилось, это было только началом…

Новые законы сочиняли во дворце Амануллы быстрее, чем на базаре пекут лепешки в горячей печи. Всеобщая воинская повинность, новые налоги, запрещение носить традиционное для мусульман платье и предписание сбрить бороды. Последний указ привел к тому, что полицейские стали хватать на улицах ни в чем не повинных людей, не спешивших сменить халат на европейский пиджак или украсить голову шляпой. Поговаривали, что даже бухарский эмир-изгнанник, живший в Кабуле, не избежал полицейского внимания из-за своей чалмы и бороды. Скандал закончился тем, что Сейид Алим-хан обиделся на своего царственного собрата и как говорили, поклялся, что "ноги его не будет во дворце". Господин Саидов продолжал одеваться так, как одевались его достойные предки, смягчая ревностное отношение полицейских к службе щедрой рукой и приветливым словом.