Они повиты прелестью такой,

Что полон думы самый их покой!

Но, если взглянешь на игру лучей

Волшебно-нерешительных очей,

Следя, как часто манием ресниц

Бывает прерван пламень их зарниц,

Ты в них увидишь: крошка Купидон,

Своей опасной должностью смущен,

То скроет, то откроет дивный луч,

Который взорам смертных слишком жгуч.

От этих стрел, ласкающих разя,

В беззлобных ямочках спастись нельзя.

Хотя бы сердце в ней и не могло

Жестоким гневом ополчить чело,

Я кознями Любви поклясться рад

Ее улыбка гибельней стократ!

При виде той, что получила в дар

Всю полноту, всю яркость женских чар,

Мы были бы должны тщеславный нрав

Отнесть к числу ее природных прав.

Но Аморетта в милой простоте

Сама своей не верит красоте

И стрелы чар, разящие кругом,

Невинно хочет оперить умом:

Всех женских знаний совмещая груз,

Воспитанница Грэвиля и Муз,

Любя учиться, помня грань пути,

Докуда можно женщине идти,

Она бы Фебу, если б встарь жила,

Не жрицей, а возлюбленной была

С застенчивою робостью очей

И кроткою покорностью речей;

Как ни разумно говорит она,

В ней словно неуверенность слышна;

И, этой женской прелестью дыша,

Как разум мил, как мудрость хороша!

Ее дары, ее душевный склад

О сердце, дружном с мыслью, говорят:

Веселость, оттененная мечтой,

Насмешливость в союзе с добротой,

Брезгливость, скрытая не без труда,

Страх пред талантом, чем она горда.

Умолкни, Муза! Песнь свою прерви

И похвалу бессильной назови;

Поэзия достигнуть не могла

Ее достоинств, но твоя хвала

Смутила хор завистниц Красоты

И омрачила царство Клеветы!

Все эти ведьмы черствым языком