Е т т е р. Это невыносимо. Взбредет на ум этим милым господам нагрянуть в мой дом; а я сижу, работаю и как раз мурлычу французский псалом, а сам ничего не думаю - ни худого, ни хорошего, а мурлычу его потому, что он сам собой поется. И вдруг я - еретик и в тюрьму посажен. Или иду я себе в деревне и останавливаюсь возле кучи людей - слушают они нового проповедника, из тех, что понашли к нам из Германии. И тут же объявляют меня изменником, и, того и гляди, - головой поплачусь. Доводилось вам слышать такую проповедь?

З у с т. Смелый народ! Намедни слышал я, как один такой на лугу перед целыми тысячами говорил. Совсем другое кушанье, не то, что как наши с кафедры барабанят да людей латинской окрошкой напихивают. Этот говорил напрямик, говорил, как те до сих пор нас за нос водили, в умственной тьме держали и как мы могли бы побольше просвещения получить. И все это доказательствами из библии подтверждал.

Е т т е р. Да, тут в самом деле что-то есть. Я сам всегда это говорил и так об этом деле подумывал. Это уж давно мне в голову приходит.

Б у и к. За ними народ валом валит.

З у с т. Я думаю! Ведь тут услышишь немало и доброго и нового.

Е т т е р. Да и в чем тут дело? Неужели нельзя дать каждому на свой лад проповедовать?

Б у и к. Приободритесь, господа! За болтовней вы позабыли о вине и о принце Оранском.

Е т т е р. Нельзя о нем забывать. За ним, как за каменной стеной. Только подумаешь о нем, как в ту же минуту и знаешь, что за ним можно спрятаться, так что сам черт не откопает. Ура Вильгельму Оранскому! Ура!

В с е. Ура! Ура!

З у с т. Ну, старик, скажи и ты свое здравие.

Р у н с у м. Старые солдаты! Все солдаты! Война да здравствует!

Б у и к. Здорово, старина! Все солдаты! Война да здравствует!

Е т т е р. Война, война! Понимаете ли вы, что накликаете? Очень просто, что это легко у вас с языка срывается, а каково солоно от этого иным приходится, я и высказать не могу.