Для своих последователей Мария сделала примерно то же, что Джейн Остин для своих: установила новый стандарт точности в изображении чувств, питаемых человеком, и глупостей, им совершаемых. Можно сказать, что сходство между этими двумя является еще более тесным, поскольку общая основа всех повестей Марии (то, что сама она назвала бы "desmesure", крайностью страстей) удивительным образом роднится с тем, какими видятся разум и чувство позднейшей из двух романисток. Еще одну общую их черту нам теперь уловить довольно сложно - я говорю об их юморе. Из-за того, что события, о которых повествует Мария, столь далеки от нас, мы склонны забывать, что и от ее двенадцатого столетия они далеки не менее, и потому мы сильно недооцениваем умудренность самой Марии и ее слушателей, воображая, будто они внимали ее повестям с серьезными лицами, истово веруя каждому слову. С таким же успехом можно ожидать, что и мы станем принимать на веру наши триллеры, вестерны и фантастические саги.

Иронию Марии трудно теперь уловить и еще по одной, сугубо исторической причине. Ее "Lais" не предназначались для уединенного чтения, к тому же то была не проза. В оригинале они представляли собой рифмованные восьмистопные двустишия, которые полагалось петь, скорее всего на одну или несколько избираемых самим исполнителем мелодий, сопровождая пение мимической игрой, - а то и просто проговаривать под аккорды и арпеджио. Инструментом, по-видимому, служила арфа, и несомненно бретонская ее разновидность - "rote". Романтики необратимо оглупили слово "менестрель", однако те немногие свидетельства, которыми мы располагаем, позволяют думать, что артисты эти практиковали великое, безвозвратно утраченное нами искусство. Для писателей, подобных Марии Французской, видеть один только напечатанный текст было все равно, что судить о фильме лишь по сценарию.