Трава, которой не вспоила вода в саду!

Скорблю о тебе, мой Даму, дитя мое, свет мой!

Никто не любил тебя больше, чем я!

- Ты, видно, знаешь весь плач дословно?

- Знаю, - сказал Иосиф.

- И тебя тоже он очень трогает, как мне кажется, - прибавил Вениамин. Когда ты пел, у тебя один или два раза был такой вид, словно и ты вот-вот зарыдаешь, хотя женщины города справляют праздник по-своему, и сын - вовсе не Адонаи, бог Иакова и Авраама.

- Он сын и возлюбленный, - сказал Иосиф, - и он - жертва. Что за вздор, я вовсе не думал рыдать. Ведь я же не маленький и не такой плаксивый, как ты.

- О нет, ты юн и прекрасен, - покорно сказал Вениамин. - Сейчас будет готов венок, который ты плетешь для себя. Я вижу, ты сделал его спереди выше и шире, чем сзади, наподобие диадемы, - чтобы доказать свою ловкость. Я рад тому, что ты наденешь его, больше, чем рябиновому венку, который ты собираешься мне сплести. И стало быть, этот прекрасный бог лежит на носилках четыре дня?

- Ты это говоришь, и ты не забыл этого, - отвечал Иосиф. - Твой разум растет, и скоро он станет круглым и полным, так что с тобой можно будет говорить решительно обо всем. Да, он лежит там вплоть до четвертого дня, и каждый день в рощу приходят горожане с дудочниками, бьют себя в грудь при виде его и плачут:

О Дузи, властелин мой, как долго ты здесь лежишь!

О бездыханный владыка овчарни, как долго ты здесь лежишь!

Я не стану есть хлеб, я не стану пить воду,

Ибо юность погибла, погиб Таммуз!

Так они плачут и в храме и в домах, но на четвертый день они приходят и кладут его в ковчег.

- В ящик?

- Нужно говорить "ковчег". Вообще-то "ящик" тоже достаточно точное слово, но в этом случае оно неуместно. Искони говорят "ковчег". Владыке он приходится как раз впору, его делают по мерке из свилеватого, красно-черного дерева, и он пригнан к образу как нельзя лучше. Положив Его в ковчег, они приколачивают крышку, просмаливают доски и со слезами хоронят владыку вон в той пещере, затем заваливают вход в нее камнем и возвращаются домой.