- И больше уже не плачут?

- Это ты плохо запомнил. Плач продолжается в храме и в домах еще два дня с половиной. А на третий день, когда стемнеет, начинается праздник горящих светильников.

- Этому я заранее радовался. Они зажигают несколько плошек?

- Бесчисленное множество плошек и повсюду, - сказал Иосиф, - все, сколько у них есть. Вокруг домов, под открытым небом, и на дороге, ведущей сюда, и здесь, и в этих кустах - везде горят плошки. Люди приходят к могиле и плачут снова, и это даже самый горький плач, до сих пор флейты ни разу так душераздирающе не вторили причитанью: "О Дузи, как долго ты здесь лежишь!" - и долго еще после этого плача у женщин не заживают царапины на груди. Но в полночь все стихает.

Вениамин схватил руку брата.

- Все стихает внезапно? - спросил он. - И все молчит?

- Они стоят, не шевелясь, и безмолвствуют. Стоит тишина. Но вот издали доносится голос, одинокий, звонкий и радостный голос: "Таммуз жив! Владыка воскрес! Он разрушил жилище смерти и тени! Слава владыке!"

- О, какая весть, Иосиф! Я знал, что они дождутся своего торжества, и все-таки я дрожу от волнения, как будто я услыхал об этом впервые. А кто же кричит?

- Девочка с тонкими чертами лица, особо избираемая каждый год заново. Ее родители очень гордятся этим и пользуются большим почетом. Вестница приходит с лютней в руке, она играет и поет:

Таммуз жив, Адон воскрес!

Слава Ему, слава, слава владыке!

Вежды свои, что смерть сомкнула. Он их отверз,

Уста свои, что смерть сомкнула. Он их отверз,

Ноги Его, что скованы были, ходят опять,

Цветы и травы повсюду, куда Он ни ступит, растут.

Слава владыке, слава Адонаи!

И покуда девочка идет и поет, они все бросаются к могиле. Они отваливают камень, и ковчег оказывается пуст.