В те горестные времена не так худо было иметь собст­венное княжество за границей. Кто был обладателем Швейцарии, тому ничто не грозило.

Послушаем теперь, о чем беседовали друг с другом ко­роль и его министр на двух стоящих бок о бок кроватях 28 июня 1642 года: два шелестящих голоса перед лицом смер­ти — великой Кастелянши и Распорядительницы покоев, предоставившей шесть месяцев отсрочки одному и один­надцать другому.

II

ДВА СОБЕСЕДНИКА В ДВУХ ПОСТЕЛЯХ (продолжение)

—  Простите, что тревожу ваш сон, дорогой кузен, но Рона такая бурная… Не беспокоит ли она вас ночами? Все плещется, все подтачивает подземелье.

—  Нет, сир, с тех пор как в подземелье явились новые обитатели, мои тюфяки стали мягче.

—  Дорогой кузен, ночью вряд ли стоит думать о Фран­ции. Нам известно, что это ваша единственная забота… с тех пор, как остальные ваши заботы исчезли.

От шпильки, подпущенной королем, Ришелье закусил губу.

—  В эти дни, — ответил он, глянув королю в глаза, — в эти дни, сир, мне б не хотелось отделиться от моей страны. Порой я был ее шпагой. И не был ли я для вас мысленно щитом в Лионе, когда Сен-Map потребовал покончить со мной? Впрочем, судите сами: из меня выжмешь меньше крови, чем из маршала д'Анкра.* — И кардинал улыбнулся, словно испытывая жалость к самому себе, отчего сморщи­лись его покрытые нездоровым румянцем щеки.

—  Ах, я давно уже не слыхал щебета господина де Сен­Мара.

—  Его щебет мог стоить королевству трех провинций, а вам — трона.

—  Бедный юноша! Он хвастался тем, что остается со мной наедине на два часа после обеда, а я выяснил, что он всего лишь запирался в гардеробе и читал Ариосто. Нет, нет, — продолжал с жаром Людовик XIII, — он не любил меня, никогда не любил. Он вечно ухаживал за своими руками, завел себе триста пар сапог, но не тех, в которых идут в сражение, а тех, в которых преклоняют колена перед дамами. Черт возьми! Я предполагаю, он предпочитал меня Нинон де Ланкло. — Несмотря на весь свой недуг, кардинал улыбнулся, услышав имя, каза­лось, хорошо ему знакомое.