А гулянье между тем разворачивалось, постепенно приобретая естественную природную симптоматику. Дамы уже кокетливо смеялись смелым шуткам кавалеров. Тосты уже поднимались не общие, а междусобойные – персоны на три-четыре. Ножи за ненадобностью были уже отложены, а водка разливалась не в рюмки, а в более просторные бокалы. Рокот оживленных голосов сливался под расписанными Врубелем сводами в единый мощный поток, который неумолимо катит привольное веселье вперед, словно камни горная река, – вперед, непременно вперед, навстречу утренней неизвестности!

Но тут встал Егорыч. И рявкнул так, что всё остановилось и смолкло:

– Тпру, оглоеды!!! А не грянуть ли нам нашу, родимую?

И тут всех поразила Стрелка. Поднялась из-за стола, сбросила с себя платок, который был накинут на ней, забежала вперед Егорыча и, подперши руки в боки, сказала задорно:

– А что?! И грянем!

И начала высоким чистым голосом:

Ой, при лужку, при лужке,

При широком поле,

При знакомом табуне

Конь гулял по воле!

И все застолье подхватило до боли знакомые слова. Всеми своими и басами, и сопранами, и тенорами, и фальцетами. А вместе вышло стройно и мощно:

При знакомом табуне

Конь гулял по воле!!!

И затихли, вновь уступив место Стрелке.

Ты гуляй, гуляй, мой конь,

Пока не споймаю,

Как споймаю – зауздаю

Шелковой уздою!

Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала – эта хакерша, воспитанная американским Интернетом, этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые компьютерная феня давно бы должна была вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, не изучаемые, русские, которых и ждал от неё Егорыч. Как только она запела торжественно, гордо и хитро-весело, первый страх, который охватил было Танцора и всех присутствующих, страх, что она не то сделает, прошел и они уже любовались ею.