Вечером матушка Руфина приготовила пельмени, а когда мы уже сидели за столом, явился и Прошка - из Поломы. Он был верхом и едва мог спуститься с седла. Пошатываясь, вошел он в кухню и красными, воспаленными глазами посмотрел на всех. Плотный, коренастый Прошка цвел завидным здоровьем.
- Ну, что, не отколотил тебя Ксенофонт? - спросил о.Яков.
- Н-нет... мы помирились, - заплетавшимся языком ответил Прошка, стараясь сохранить равновесие, а потом покрутил головой и улыбнулся пьяной блаженной улыбкой. - Мы с Ксенофонтом-то целую четверть раздавили, родитель... А я ему все-таки покажу! Нет... я ему... Он меня сначала-то за ворот схватил...
- Я бы на его месте так просто удавил бы тебя, яко смердящего пса! заметил о.Яков. - Взятку, небойсь, хотел взять?..
- Н-нет, зачем взятку брать... закон не велит, а вот четвертную мученицу ничего... не воспрещено...
Прошка только теперь заметил меня и сейчас же преобразился, принял деловую осанку, нахмурил брови и строго спросил:
- А позвольте, милствый гсдарь... документы!
- Я тебе покажу такие документы, что ты у меня не будешь знать, которым концом сесть... - зарычал о.Яков.
- Да я так... пошутил... - осклабился Прошка и, махнув рукой, прошел в горницу.
Отец Яков хотя и храбрился все время, но я заметил, что он не в своей тарелке. Нет-нет и посмотрит в окно как-то из-за косяка, точно он опасался какой-то засады или нечаянного нападения. Матушка Руфина тяжело вздыхала и подбирала губы оборочкой, делая вид, что ничего не замечает.
IV
Вечером мы долго калякали с попом Яковом, сидя на завалинке во дворе. Говорили о разных разностях и, между прочим, о местных новостях.