Алданов явно любит народовольцев несравненно больше, чем остальных своих героев, и эту любовь не может - или не хочет - скрыть. Все в романе изображено им, если не беспристрастно, то бесстрастно. В изображении революционеров в Алданове чувствуется неподдельная страстность. До напряжения и убедительности сцен подкопа, взрыва и цареубийства в "Истоках" поднимается, пожалуй, только еще полстранички (232 первого тома), начинающиеся: "Он проснулся часа через полтора...", удивительные по простоте и силе.
Особое отношение Алданова к народовольцам выражается еще и в том, что их он почти не наделяет "общеобязательными" в глазах Алданова человеческими свойствами. Говорю "почти", потому что, хотя и вскользь, и очень осторожно,нет-нет и мелькнет то в том, то в другом из них знакомая нам черточка эгоизма, честолюбия или пошловатого позерства, как, например, в монологе Гриневицкого в кафе. Алданов, вероятно, убежден, что все люди таковы, что "иначе не бывает", что эти черточки необходимы, чтобы его любимые герои не показались бы чересчур абстрактными и нереальными.
Может, пожалуй, получиться впечатление, что я выискиваю то, что мне кажется недостатками Алданова, и не вижу или не хочу видеть его достоинств. Конечно, это не так. Писательский блеск Алданова, от его сухого, четкого стиля до мастерства, с которым он пользуется своей огромной эрудицией - мне так же очевиден, как и любому из его бесчисленных почитателей, русских и иностранных.