-- Каков порядок -- таково и восстание, -- морщился Ольховский.

-- Лейтенант Шмидт, -- презрительно продолжал Колчак, -- это позорное пятно на истории русского флота. Тридцативосьмилетний торговый капитан, призванный на службу во время русско-японской войны. Казалось бы, зрелый разумный человек. Свихнуться от боевых впечатлений не мог -- поставили командиром на тихо гниющий в ремонте полуразобранный "Очаков"...

-- Вот только не говори мне, что командовать заштатным разукомплектованным кораблем полезно для нервов, -- желчно перебил Ольховский. -- На боевом корабле ты при деле, а вот когда в службе не видится вовсе никакого смысла -- оно, может, со стороны и спокойнее кажется, а внутренне ото всей этой мутотени только звереешь.

-- Озверение -- еще не повод, чтобы красть судовую казну!

-- А?

-- На! Адвокат... Ведь с чего все началось? Ревизия обнаружила, что корабельная казна пуста! Кто за нее отвечает? Командир лично ведает. Что заявляет командир на следствии? Какой-то дикий детский лепет: он катался по городу на велосипеде, а кассу держал при себе -- для сохранности: в портфеле, на руль повесил, ты понял, и как-то случайно потерял. Уронил! Шизофрения!.. Обман зрения, провалы в памяти!.. Начинают выяснять, когда там были деньги в последний раз: выясняется, что перед его последней поездкой к любовнице в Киев. Прелесть!

-- Роман в письмах... -- хмыкнул Ольховский.

-- Да-да: дорогие сердцу письма, священные реликвии любви, лежали в том же ценнейшем портфеле, и поскольку он ни за что не расстался бы с ними, это выдвигается как аргумент в защиту того, что портфель потерялся случайно!

Неслыханно, невозможно. Не было такого случая, чтобы офицер флота украл на корабле...

-- Святые времена.

-- ...денежный ящик опечатывается командирской печатью.