Потрескивала красная пленка, рвалась безжалостно.

Были и вовсе технические бобины, их нужно было приворачивать к промышленному магнитофону неизвестной мне конструкции какими-то болтами.

Плывущий звук их был - на скорости девять сантиметров в секунду или девятнадцать тех же сантиметров.

Со старых пленок звучала мелодия прогноза погоды. То ли Визбор, то ли Мориа. Неизвестный голос. Чужой вкус, чужая подборка - никогда не узнать, кем сделанная.

И снова чужой голос, произносящий: "Для политичного життя в Радяньском Союзе... Инкриминировав... Андрей Амальрик, заговорив..."

Затем шли позывные "Немецкой волны"...

Все это чередовалось с записями, сделанными с радио, судя по акценту американского. На умирающей пленке остались все повороты ручки настройки. Бит. Хит-парад 1961 года. А вот - битлы.

Никто этого больше не услышит.

Пленка осыпалась, на поверхности магнитофона лежала кучками магнитная труха - все, что осталось от звуков. Основа была хрупкой - пленка рвалась непрочитанными кусками.

- Раз-раз-раз...- кто-то пробовал микрофон, и это были домашние записи. Может, это был голос моей матери. А может, отца.

- Гля-ядите-ка, Удильщик...- говорил КОАПП, записанный с радиоволны, прототип будущих телепередач. Длилась на пленке история Комитета охраны авторских прав природы, передача ныне прочно забытая. Бременские музыканты, Высоцкий, непонятные приблатненные одесситы. Фортепианный раскат Шуберта.

И опять - безвестные подражатели битлов. "California", что надо писать транскрипцией - [kalifo:ни-иа]... И ничего этого больше не будет.

Это были звуки радио, электромагнитная волна, сохраненная магнитным слоем, что, шурша, покидал хрусткую пленку.

Отзвук, звук, треск ее, рвущейся и безголовым диплодоком проползающей между валиков и катушек, длился.

Но лейтмотивом моего повествования стала история о католиках, и пение в ней - лишь вставной эпизод.