И вот – позорно моложава Моя лукавая душа. Ровесники окаменели, И как не каменеть, когда Живого места нет на теле, Надежд на отдых нет следа. А я все боли убегаю Да лгу себе, что я в раю. Я все на дудочке играю Да тихо песенки пою. Упрекам внемлю и не внемлю. Все так. Но твердо знаю я: Недаром послана на землю Ты, легкая душа моя.

1946-1947

Страшный суд

Поднимается в гору Крошечный филистимлянин В сандалиях, Парусиновых брючках, Рубашке без воротничка. Через плечо пиджачок, А в карманах пиджачка газеты И журнал «Новое время». Щурится крошка через очки Рассеянно и высокомерно На бабочек, на траву, На березу, на встречных И никого не замечает. Мыслит, Щупая небритые щечки. Обсуждает он судьбу народов? Создает общую теорию поля? Вспоминает расписание поездов? Все равно – рассеянный, Высокомерный взгляд его При небритых щечках, Подростковых брючках, Порождает во встречных Глубокий гнев. А рядом жена, Волоокая с негритянскими, Дыбом стоящими волосами. Кричит нескромно: – Аня! Саня! У всех народностей Дети отстают по пути От моря до дачи: У финнов, эстонцев, Латышей, ойротов, Но никто не орет Столь бесстыдно: – Аня! Саня! Саня с длинной шейкой, Кудрявый, хрупкий,