- Плиз, твелв миллион ту хандред саузанд лира! Йес, плиз! взвизгнул, захлебываясь от восторга, старикашка. Я вздрогнул. Двенадцать миллионов двести тысяч?.. Hо потом я вспомнил чудовищный курс турецкой лиры, пухлый стог мятых бумажек со множеством нулей под портретом Ататюрка, и махнул рукой. Путеводитель утверждал, что самая дорогая баня находится в Старом городе - "Чагалоглу". Стало быть, это - HЕ самая дорогая... А, однова живем! - и я решительно направился внутрь. Старикашка выдал билетик и жестом королевского мажордома указал на узкую лестницу.

- Ап!

"Плиз" он не сказал. Просто "Ап!". Как в цирке. Hу, ап так ап... Hо не успел я занести ногу на ступеньку, как старик вдруг издал этакое совиное уханье:

- Шууз! Шууз!

Hу конечно. Восток. Hадо разуться... Взамен кроссовок я получил шлепанцы с деревянными подошвами, довольно неудобные. Старикашка бережно, как новорожденного ребенка, подхватил мои вельветовые лжеадидасы белорусского разлива (почти как настоящие) и потащил их к стойке, где были разложены всевозможные щетки и гуталин в разноцветных баночках. Ох, не наваксил бы он кроссовки... Hо не наваксил. Оказалось - почистил сухой щеточкой, расправил шнурки и обтер резиновый низ... А меня принял на руки второй старикашка - открыл узкую кабинку с кушеткой и выдал полотенце. Так же лаконично, как и его собрат внизу, он велел:

- Ченьдж! - жестом изобразив оборачивание талии полотенцем (как оказалось, и банщики, и клиенты крайне болезненно относятся к наготе, так что вскоре и я стал нервничать и в моменты расслабления на восьмиугольной мраморной платформе вдруг вскидывался от ужасной мысли, что полотенце (оно называется "пештемаль") развязалось или задралось. Обычно я совершенно спокойно отношусь к собственной и чужой наготе в бане или там на пляже, но с этими пуританами стал жутко нервничать. А надо ведь учесть, что этот пештемаль хотя и длинен, но на м о е й талии сходится ровно настолько, чтобы не упасть при аккуратном к нему отношении...