- Фуезос, - угрюмо отвернулся Хабаров.

И увидел, как какой-то черный человек идет вдоль стенки вихляющей походкой и несет тяжелый бумажный мешок с надписью "Materia".

- "Materia" - это что? - спросил Хабаров.

- "Materia" - это по-русски будет материя, - ответил Гдов.

- А что такое "материя"?

- Да что хочешь. Хочешь - ткань из шерсти, хлопка и шелка, хочешь содержание в противоположность форме, хочешь - объективная реальность, данная нам в ощущениях и существующая вне зависимости от них.

- Понятно, - сказал Хабаров, которому действительно все вдруг стало понятно. - Это ты про Фицджеральда завел, не я, так вот я тебе скажу, что в этом смысле наше будущее оптимистичнее.

- То есть?

- То и есть. В этой Америке раньше был такой же бардак, как у нас сейчас. Индейцев порезали, с англичанами воевали, Сакку и Ванцетти убили. Бедняки кушали очень плохо, сортиры были на улице, анархисты взрывали бомбы, от солдат, что вернулись с фронта, назревала революционная обстановка.

- Ты чего плетешь? С какого еще фронта?

- Фронта империалистической бойни Первой мировой войны, - отчеканил Хабаров.

- Да в Америке уже в те годы автомобилей было видимо-невидимо и в поездах был установлен телефон. Ты чего?

- Кроме того, шло дикое пьянство, как у нас раньше, при Брежневе. Вот ты на них посмотри, на этих американских классиков: Фицджеральд - алкаш, Фолкнер - пьянь, Хемингуэй опять же...

- Ну?

- Гну. Но Америка выкрутилась и не попала под красное колесо, выкрутимся и мы.

Воцарилась пауза, во время которой Гдов изучающе глядел на друга, пытаясь понять, может, тот все-таки пьян или еще хуже - уже окончательно сошел с ума за те несколько недель, что они не виделись? Да нет, вроде бы трезв. И с чего бы это ему вдруг оказаться пьяным, когда они встретились полчаса назад у входа в этот самый Дворец, который называется не то "Рассвет", не то "Закат", не то еще как по-советски? "А может, это я сошел с ума?" - мельком подумал Гдов, но эта мысль его не развеселила.