"Зачем ты ее так? -- сказал я Алексу, когда мы отошли от окна и вернулись к столу. -- Насколько я понимаю, она тебе ничего плохого не сделала, а только хо-рошее". Я мог ему сказать: "Она же, мудак ты этакий, недавно тебе денег на еду одалживала и пизду свою, очень может быть, предоставляла как хорошему другу, а ты?" Но Леля просила меня никому эту его тайну не рассказывать.

"Что это ты, Лимон, за Лельку-блядь заступаешься?! -- изумился Алекс. -Гуманист хуев! -- И решил пошутить: -- Молчи, Лимон, а то сейчас тебя самого вы-ебем". -- Он захохотал.

Иногда, когда ему это было очень нужно, Алекс умел произвести впечатле-ние интеллигентного и воспитанного человека. На открытиях своих выставок, во время интервью с прессой... Но сейчас в Америке, где вообще все опрощаются, Алекс, привыкший к ношению масок и поз, в дополнение к своей природной невос-питанности и хамству, еще стал носить хамство, как позу. Может быть, он в стране, где все боятся друг друга, быстренько соорудил себе устрашающее, намеренно мужланское защитное поведение. Не трогайте меня -- я ужасен! И чтобы выгля-деть пострашнее, украсил себя шрамами? Не знаю, это только догадка...

Я промолчал. Раздался гудок интеркома. Шалва пошел к элевейтору и от-туда прокричал Алексу: "Это Леля!"

"Вот видишь, Лимон!" -- сказал Алекс нравоучительно. -- Эта пизда даже не способна обидеться. Ты ее гонишь в дверь, а она входит в окно".

Леля вывалилась из элевейтора. Штаны были на ней. Нетвердой походкой она подошла к столу и стала между Алексом и Элиз, которая теперь восседала на моем месте, так как я решил себя обезопасить на всякий случай от дальнейших проявлений Алексовой любви. Проявления еще вполне могли последовать, Шалва принес три пакета пива, по шесть бутылок в каждом.