Но Шурка не стал бы подсчитывать табельные номера. Он, уже одетый во все до последней нитки подземное, привычно глянул бы — на месте ли жетон отца, озорно улыбнулся бы табельщице, ловко подхватил коробки аккумулятора и спасателя и затопал бы литыми резиновыми сапогами по бетонному полу подземного перехода к стволу. И световой зайчик от его лампочки сначала выглядел бы бледным в ярко освещенном коридоре (а выключать горняцкий огонек нельзя, его зажигает табельщица, чтобы убедиться, что все в порядке, и она же гасит возвращенный ей фонарь), зато на глубине зайчик повеселеет, наберет силу.
А подойдя к стволу, из которого тянет заметно ледяным ветерком, хотя на горизонтах теплее, чем наверху, и ожидая своей очереди, чтобы забраться в двухэтажную клеть — шахтный лифт, Шурка непременно перекинулся бы парой шуток с друзьями и досыта похохотал бы над веселыми историями, на которые горазды горняки.
Потом бы он стоял, тесно прижавшись своими плечами к товарищеским плечам, и слушал бы хлесткие щелчки автоматических реле на проплывающих мимо горизонтах, звонкую капель подземных водопадиков, и смотрел бы, как радостно прыгает зайчик его фонаря на побеленных, летящих вверх стенах ствола…
Но — увы! — ничего этого Шурка ни видеть, ни слышать не мог, потому что, во-первых, спуск в шахту ему был пока запрещен, а во-вторых, в это самое время еще сидел он на лысой макушке соседней с шахтой горы и даже не подозревал, что с ним произойдет в ближайшие минуты.