Мною вновь овладели пессимистические настроения, и все мне представлялось тяжелым и сумрачным, как и ноябрьское небо, таким же липким, как и грязь, фонтанировавшая из-под колес автомобилей, таким же бессмысленным и безрезультатным, как и очередной раунд переговоров, таким же мимолетным и недолговечным, как и капли дождя, что, падая в лужи, оставляют недолговечные круги на серо-натянутой поверхности воды. По приезде в Баку, первое, что сделал Поль, так это накатал на меня телегу, на что мне, собственно говоря, было наплевать. Мне с ним не детей крестить, а в компании меня ценят (пока, во всяком случае), за мобильность и способность поехать на перевод даже в горы Таджикистана, за умение с заинтересованной физиономией выслушивать то, от чего болит живот даже у докладчика (до чего ж лицемерное создание!), и перевести речь Черномырдина с сохранением всех стилистических особенностей, спать в ужасных гостиницах, не ныть, что вода мокрая, ветер дует, а бабы дорогие, и, ссылаясь на особенности менталитета, отказывают в любви по тому самому способу, что приписывается стране, недавно признавшей геноцид армянского народа. Беспокойный специалист по всему тому, что у нас и без него умеют, жалобным голосом твердил о том, что я чуть было не сорвал ему всю поездку, курил в машине, и клеился к девушкам, работавшим в отеле. (Святая правда!). Я ожидал разноса, которого, к моему удивлению не последовало. Скорее всего, Поль успел достать даже свое начальство, сплошь состоящее из невозмутимых, флегматичных норвежцев. В принципе, мне уже было плевать, деньги за поездку я получил, и, рассмеявшись в лицо Полю, покинул гостеприимные своды здания, которое когда-то носило имя непримиримого борца с мировой контрреволюцией, а теперь, по сути, являлось основным гнездом вышеупомянутой сволочи в нашем городе, когда-то славном своими революционными традициями. Я ехал домой, и вдруг увидел ЕЕ. ОНА, я пишу это заглавными буквами, по сути, была моей единственной любовью.