Так же чувствовал себя и Агруйс, втянувший в себя носом родной апрельский дурман, готовый, против своего обычая, влюбиться в телеграфный столб. И здесь, Москва, сводница, сыграла свою роль как нельзя лучше. Хотя не совсем уж случайно некая Шура Шаповалова приехала в тот день на электричке из Раменского, как раз, когда Иона прогуливался неподалеку с приятелем-поэтом Родионом Немалых.

Родион, цыганского вида, действительно немалых размеров человек, подготовил эту, как бы случайную встречу. Он был знаком Ионе по творческим встречам, организованным в свое время в подмосковных пригородах журналом "Клубная Работа и Художественная Самодеятельность". Агруйс вел музкружок, а Родион был кружковец-поэт, подающий надежды.

Итак, по распускающейся весне, на знаменитой площади трех вокзалов Иона увидел Шуру.

Увидел и безаппеляционно одобрил. Такого с ним никогда еще не случалось. Как они и условились с Родионом, Шура стояла недалеко от Казанского вокзала, у оранжевого с черным конфетного киоска франкфуртской экспортной фирмы "Гешмекен Штюк", ела эскимо на палочке и беседовала с толстой фиксатой девкой. Та сидела в распахнутой "Тойоте", курила и сонно что-то рассказывала, пока ее муж, негр, загонял в машину разгулявшихся вместе нажитых черномазых детей. Срывая голос, бедный негр кричал:-- Колька, блядь...Вовка, блядь... И дальше - все непонятное на замбези. Сама молодая мамаша, Шурина собеседница, ноль внимания на инциндент, говорила, округло окая и растягивая слова:-- ...а сноха мне тута и пишет из Новой-то Зеландии, што у нея...

Разговор оборвался на полуслове. Потому что, увидев Шаповалову, Агруйс, поздоровался, взял Шуру за руку и так и не отпускал, кажется, до времени их совместного отлета в Ныо-Иорк. Что за чудо могло произойти со столь привередливым Агруйсом? Пресловутая любовь с первого взгляда? Иона старался ответить на мой вопрос, не мог. Я его, кажется, понимал. Мы, как правило, тщательным образом задним числом анализируем свои ошибки или потери; удача, всякий раз--остается загадкой.