Потом -- счастливые минуты в палате.Теперь уже жена с полузакрытыми глазами гладила руки мужа, выдыхала слабеньким голосом:-- Спасибочки, Иона. Так мне помог, очень спасибо... Хорошо родили Кристиночку...
Так они раньше договорились, по Шуриной просьбе, насчет имени. Девочка мирно спала , запеленутая. Личико красное, сморщенное, ничего, конечно, не разобрать, и Шура на глубоком выдохе все говорила: -- Говорят, они потом сильно меняются, я знаю. У Кристиночки бровки и щечки, вылитые, очень на тебя похожие; вон, она во сне улыбается --спасибо тебе, Ионочка, говорит...
Дома Агруйс восстанавливал по этапам весь знаменательный день, дивился на замечание медсестры по поводу молитвы и опять ему зачем-то мерещился неуместный Авром. С первых минут Ионе взбрело в голову, что у новорожденной несколько длинноватое тулово и черноватые волосы, гораздо темней, чем у него и жены. Но он понимал, что эти абберации скорее всего есть результат его перевозбуждения, неуверенности в себе и вечной подозрительности.
Жена, будто бы интуитивно сопереживая Ионе, подбадривала его, как могла: --Кристиночка славная, знает, кто ее родил; смотрите, как к тебе она тянется.
И все, приходящие в гости полюбоваться и поздравить молодых, с готовностью поддерживали Шурины замечания. Большую поддержку оказывал Агруйсам их старый раменский друг, помогая увековечивать первые дни ребенка на фото и на видеопленке. Так и продолжавший еще проживать в крайней гостевой комнате Родя проявлял завидное терпение; ни разу он не пожаловался на шум, на ночные беспокойства с девочкой, в честь красоты которой он даже сочинил стихи, где рифмовалось Кристинка-- Картинка.