Иногда сильно барахтал руками, вроде тонул, как кит, выплевывал изо рта струи. Когда Шура проплывала неподалеку от этого чудовища, Агруйс был готов сойти с ума. Тревожным внутренним зрением он видел органическую грязцу, чешуйки, вирусы орангутанга, атакующие доверчивое чистое тело жены, проникающие в кровь, в плод, вызывающие необратимую мутацию.

После нескольких невыносимых эпизодов подобного свойства, Агруйс перестал вовсе ходить с женой на плавание, решив заменить прогулками на свежем воздухе. Корявый хасид, однако, не выходил из Иониной головы. Иногда на прогулках и дома Иона придирчиво разглядывал припухшее, в веснущатом пигменте, не совсем уже Шурино лицо, новые перемены в ее фигуре, стараясь изобличить какие-либо повреждения или слабые на то намеки -- возможные последствия искажающих чужеродных воздействий.

Наконец, наступил день отправиться на медосмотр, воочию увидеть ребенка, обрисованного сонограммой-- волнами ультразвукового эхо. На экране прибора в веерном растре подслеповато просвечивали заросли сосудов, шумела кровь, мутно виднелся свет грядущего мира. Иона вложил всю остроту своего зрения, разбирал на экране монитора -- где головка, где ручка и ножка, каковы формы...Куда там! Многого не увидишь на голубой, звуком нарисованной картинке -- одни построчные туманы и тени, таинственный часовой механизм, качающийся в ритме биения сердца. Главное, однако, было установлено. То, что дитя есть ОНА, замечательная и здоровая девочка!

По всем данным вполне нормальная. Насколько, конечно, это можно определить по сонограмме.

Через несколько месяцев, когда Шура лежала на родильном столе в тяжелых трудах и долгих, безрезультатных схватках, они с ней позабыли Ламаз, уроки и правила. Сам почти что в беспамятстве, Иона гладил потную руку жены, мягко сжимал и получал сильные, иногда довольно болевые пожатия в ответ. Потом повивальная медсестра уверяла, что мистер Агруйс пел и упрямо мычал еврейскую молитву. Откуда она взяла? Он знать не знал подобных вещей.