А когда я объявлялся в роте, то входил через дневального, протяжно и смачно позевывая... Так что эти ходки-сидки для меня были привычным состоянием... Помню, раз меня поймали, когда я к ней только вбежал с разинутым ртом. Меня засекла машина комендантская, а был Новый год, по этому случаю я был в белой водолазке, на мне было хэбэ старого образца, я подпоясался, ушился: штанишки, сапожки... Я к ней забегаю, говорю, запыхавшийся: "Ну, мне хоть с невестой поздороваться можно?" А они меня обложили: "Буйнов, стоять! Выходи!" Я успеваю выпалить: "Здравствуй, Люба, с Новым годом тебя!"

Заточения на губу продолжились даже после того, как молодые узаконили свои отношения - расписались в местном сельсовете. Когда Буйнова в очередной раз отправляли отбывать наказание, молодая жена навещала его, хотя и это было категорически запрещено. По словам Буйнова: "Я себя воображал декабристом. Изображал из себя героя, и, когда она ко мне приходила на свидание, я к ней выходил весь несчастный, подавленный, разбитый, но мужественный; она "Ах!" при виде меня, отмороженного и обмороженного. Изобразить несносный гнет лишений у меня получалось здорово..."

На втором году службы в Буйнове внезапно проснулся литературный талант. Он стал писать небольшие рассказики, умещая их в своей записной книжке. Причем не нашел ничего лучшего, как писать не о листиках-цветочках или на худой конец о любви, а про суровую армейскую действительность. Один из его рассказов даже назывался "Один день на губе", что явно перекликалось с "Одним днем Ивана Денисовича" Александра Солженицына (по словам Буйнова, это было простое совпадение, потому что из-за своей аполитичности он ведать не ведал про Солженицына). В один из дней замполит устроил "шмон" в казарме и нашел в тумбочке Буйнова его записную книжку. После этого "писателя" вызвали в Особый отдел.

А. Буйнов вспоминает: "Меня так и спросили: читал ли я Солженицына? А я, клянусь, даже имени этого тогда не знал.