- Что значит "можно", Женя? Тащи немедленно.

И коробки, обычные картонки из-под шляп и обуви, тотчас оккупировали шикарный и необъятный письменный стол. Стесняясь своего непрезентабельного вида перед его лаковым великолепием, они проламывались на сгибах, сминали размягченные временем углы, прикрывались старенькими выцветшими чернильными пятнами.

Николай Иванович выхватил толстую тетрадь из одной коробки, бегло просмотрел, тетрадь из другой коробки, из третьей. Не в силах удержать все в руках, прижал первую тетрадь локтем к округлому боку, жадничая, потянулся за следующими дневниками.

- Не обманул Вадик, ай, молодец, сукин сын, все, как есть без перерыва! Нет, это я с собой заберу, хотя бы вот эти четыре, нет, шестидесятые годы тоже надо, шестидесятые самое интересное!

- Шестидесятые годы какого века, - поинтересовался Геннадий Кириллович, снисходительно наблюдающий за своим работодателем, как учитель наблюдает за пытливым учеником, самостоятельно обнаружившим, что Северная Америка не заканчивается Гондурасом. Посмотреть было на что. Щеки Николая Ивановича пылали, глаза блестели, пальцы летали.

- Да наши, наши шестидесятые, на кой мне те. Как из аристократов выращивали достойную рабочую смену, я уже начитался. А вот метаморфозы с нынешней номенклатурой видел лишь собственными глазами. Но мне-то хочется чужой исповеди, то есть иной точки зрения, так сказать, метаморфозы в другом ракурсе. А впрочем, чего стесняться. Вот такие дневники, особенно если они подробные, регулярно заполняемые, лучше всего в течение не менее, чем двадцати лет, и есть для меня самый цимус. Такого возбуждения, как от них, я ни с одной женщиной не испытывал. Ведь это то же самое овладение, только более полное, овладение помыслами, желаниями, душой - что против него голая физиология. И заметьте, при обладании дневниками, написанными мужчиной, я, тем не менее, не перехожу в раздел социальных меньшинств.

Говорящий облизнул и без того влажные никогда не пересыхающие губы.