- Смотри-ко, как жизнь повернула. Бывало, здесь травинки не увидишь все унесут, а тут лето уж усыхать стало - полно травы.

- Маму бы сюда, - сказала Алька.

- Да, уж мама твоя с травой побилась. Мы с Христофоровной тело обмывать стали-господи! Во все правое плечо мозоль. Затвердела, задубела, как, скажи, кость.

- Неужели?

- Вот те бог. Христофоровна тогдась только головой покачала. Сколько, говорит, на веку живу, такой страсти не видела.

- А маме все завидовали: хорошо живешь...

- Хорошо. Почто не хорошо-то? Только многие ли так робили, как твоя мама? Бывало, с пекарни придет, близко к осени, уж темно, а она кузов на плечо да за травой, да еще по сторонам оглядывается-как бы кто не поймал.

А теперь-то чего не жить. На трудодень сено дают, и так подкосить можно. Не хотят с коровой валандаться. У Егорковых животину нарушили, Петр Иванович молоко в лавке покупает - все каждое утро с ведерышком ходит...

- Что ты говоришь! - воскликнула Алька.

Сено да корова - всегда первый разговор в деревне, и она, конечно, слушала тетку. Не забыла еще, как сама дугой выгибалась под кузовом. Но вскоре у нее скулы стало воротить от тоски, потому что тетка - известно опять начала наставлять ее на путь истинный: дескать, оставайся дома, не езди никуда. Дом у тебя-поискать таких, и за ум возьмешься-замуж выйдешь...

Синий дымок клубами взлетал в низинке за кустарником, раскаленный мотор распевал свои железные песни...

Кто там работает? Как выглядит тот, который выручил ее из беды?

Алька встала.

- Насчет жизни в другой раз поговорим, а теперь пойду на трактор взгляну.

- Пойди, пойди, - живо согласилась Анисья (она всегда и раньше поощряла интерес племянницы к деревенским работам). - Это, вишь, кто-то под рожь пашет.

В крохотном родниковом ручейке под березой Алька старательно умылась, расчесала свою рыжую гриву, пересыпанную хвойными иголками, и на поле выскочила - держись, тракторист! Настроение такое - проглочу и выплюну!