- Господи, какой ужас!..

- Чего ужас-то? А у нас, думаешь, не так? Мой благоверный - это Владик-то - знаешь, как мое девичество оценил? "Я думал, ты современная девочка... Надо было предупредить по крайней мере..." Не вру!

Анисья решительно не понимала, о чем говорит племянница, и Алька, дурачась, закричала на весь лес:

- Подъем, Захаровна!.. Политбеседу мы с тобой провели знатно-пора и за дело.

Еще час-полтора помесили мокрую болотнну, поныряли в старых выломках, в пахучих папоротниках, еще раз прополоскали горло из такой же точно берестяной коробочки, из какой пили в Екимовом ручье, а потом вдруг заблудились. Кружили, шлепали по темной раде - в ту сторону, в другую подадутся, а выйдут все к одному и тому же месту-к старой, поваленной ветром ели.

Солнца наверху не было, оно, как назло, село в облако, чахлые елушки да ельники они читать не умели - не каждому дается лесная грамота. Что делать? Кричать?

Огонь разводить?

Выручил их... трактор.

Вдруг, как в сказке, зачихало, зафыркало где-то слева в стороне, тетка помертвела: нечистая сила, ну а Алька с распростертыми руками кинулась навстречу этой нечистой силе.

И вот десять минут не пробежала - старый осек [Осек - лесная изгородь], а за осеком - покружила, поерзала меж осин и березок - зеленая полевина.

Она с лицом зарылась в душистую, нагретую солнцем траву, громко расхохоталась. От радости. От изумления.

Господи, они измучились, из сил выбились, таскаясь по болотам, по выломкам, думали, забрались невесть куда, а оказалось-у самых навин [Навины, или новины - поля, отвоеванные у леса. Во многих северных колхозах они составляют большую часть пахотного массива] бродят.

Анисья-она только подошла с двумя ведрами, - со своим и Алькиным - от стыда не знала, куда и глаза девать: это ведь она в трех елях запуталась, и разговор перевела на траву.