Это была какая-то старая, вышедшая из употребления модель. В наручниках отца увезли домой. Сказали, что пришлют специалиста. Машину вела мама и всю дорогу ругала отца. Она уже устала от его выходок.... Потом из полиции позвонили- никого не могут найти. Так отец и встречал Рождество в наручниках. Мама плакала. У нее еще никогда не было такого Рождества. Потом уже после Рождества специалист все-таки нашелся, приехал, и в один миг наручники распались. Оказалось, что он русский. Отец еще со Второй мировой войны знал несколько русских слов. Кристина помнит, как что-то тогда перевернулось в ней. - Ага,- сказал я,- а теперь явился я, чтобы снять с тебя твои наручники. - Да,- засмеялась она.- Ты правильно понял эту историю. Только все-таки будет лучше, если ты отдашь мне ключи. Когда мы лежали, она поднялась надо мной, провела пальцем по моим бровям, губам: - Знаешь, я себя не узнаю. - Почему? - Я не хочу, чтобы ты отдавал ключи. Пусть они будут у тебя. Мы договорились, что Фрэнк пока ничего не узнает- чтобы мы могли беспрепятственно встречаться оставшееся время. Мы договорились, что она ему скажет, когда я уеду. Скажет, оформит документы и прилетит ко мне. Или же пригласит- в зависимости от того, что быстрее. Я не заикался о том, чтобы каким-то образом остаться здесь. Получалось, надо расстаться, чтобы быть вместе. К тому же чувство было таким полным и острым, что хотелось убежать от него, оставить на потом, зарыть, как клад, до лучших- наших- времен. Господи, что такое любовь? Крошечный сверкающий бриллиантик, брошенный на огромную чашу весов, а на другой чаше- вся жизнь Кристины, прожитая без меня, ее первый брак, и жизнь ее отца, и Фрэнк, и Новая церковь, и вся Америка с голубыми зеркальными стенами банков, по которым плывут отраженные облака. Она приезжала ко мне утром или вечером, выкраивая время тут и там, и мы раздевались, ложились в неутолимой жажде ежесекундной близости. Или просто лежали вместе- лишь бы касаться друг друга.