Мы никуда не ходили, не ездили. Зачем? Только однажды Крис отвезла меня на улицу "Монастырские сады" к очень пожилой художнице Джин Майлз, с которой дружила. Ей очень хотелось нас познакомить. ... Джин копошится на кухне, маленькая, деловитая- готовит нам специальный салат. Огромный нож в ее маленькой руке не очень уверенно сражается с огромным калифорнийским овощем. - Я люблю здесь бывать,- шепчет мне Крис, с любовью оглядываясь по сторонам,здесь как у меня в детстве. Дом в испанском колониальном стиле- с арками, росписями, витражами в окнах. Джин снимает передник и садится вместе с нами за стол. Ей восемьдесят четыре года, но взгляд ее ясен, женственен, она полна идей и планов на будущее. Уже многие годы она пишет только мандалы- магические формулы души, мира и вселенной. Углубляясь в созерцание мандалы, человек испытывает космическое расширение собственного "я". Так преодолевается тлен и земное страдание, так обретается благость. - Да, я ведь хотела показать вам русскую церковь,- говорит Джин, порывисто вставая из-за стола.- Ее видно отсюда. Жаль, что уже стемнело. Мы выходим на просторную лоджию, и за полукругом арки распахивается тихо пронизанное вкрадчивым дождем темное пространство, высвеченное вдали гоpодскими огнями. Потом из тьмы выступают верхушки деревьев, по слабо освещенной наружным светом стене дома стелется какое-то вечнозеленое растение, усеянное цветами вроде наших мальв, и их осенний запах, смешанный с запахом чуть смоченной тонкой пыли на листьях, вдруг больно отзывается в сердце... Потом Джин стоит в слабо освещенном портике, словно благословляя нас на долгое совместное странствие, а по саду уже пробегает дробный перестук тяжелых капель, предвещая ливень. Их подсвеченные фонарями серебряные тела падают из поднебесной тьмы. - Дождь!- жадно вдыхает Кристина.- Как я люблю дождь! И тут он обрушивается со всей силой. Улочка "Монастырские сады" едва освещена. Кристина включает фары- теперь видно, как по водостокам, упруго перекручиваясь, несется мутный ручей.